Закладки доступны после регистрации

Про уродов и людей

  • 18-01-2016, 19:15
  • 270

фильм

Оригинальное название: Про уродов и людей
Год выхода: 1998
Страна: Россия
Жанр: Драма, Комедия, История
Сценарий:
Режиссёр: Алексей Балабанов
В ролях: Сергей Маковецкий, Виктор Сухоруков, Динара Друкарова, Анжелика Неволина, Алексей Дё, Чингиз Цыдендамбаев, Вадим Прохоров, Александр Мезенцев, Игорь Шибанов, Дарья Юргенс, Татьяна Полонская, Ольга Страумит, Ричард Богутский, Валерий Криштапенко, Евгений Ерохин, Юрий Гальцев, Борис Смолкин, Михаил Трясоруков, Валерий Филонов, Анвар Либабов, Александр Шутов, Алексей Злобин, Ирина Ракшина, Валентина Вьющина, Татьяна Каретина, Клим Бахилов, Юлия Пестрецова, Кристина Скварек, Валерия Яковлева, Елена Румянцева, Наталья Дуплякова, Людмила Аржаникова, Елена Хрусталева, Илья Шакунов, Марина Гладкая
Студия: Кинокомпания CTB, Союзкино

7,2 10


Описание Начало двадцатого века. Две благополучные с виду семьи. И загадочный Иоган, владелец фотостудии, в подвальном помещении которой создан некий фотографический театр Маркиза де Сада. Где снимаются фотографические открытки с униженной наготой человеческого тела, вызывающие похоть и злорадствующее торжество власти. Взгляд фотографа, умеющий увидеть в девочке ангельские кудри и милую улыбку, и тот же взгляд, разлагающий тело, взгляд порнографа. Раз за разом Иоганн разрушает благополучие семей и превращает обычных людей в уродов, охваченных ароматом порока…

Премьера (мир): 20 мая 1998
Релиз на DVD: 12 июля 2007

Награды:
Специальный приз на фестивале "Кинотавр" в Сочи, главная премия Фестиваля фестивалей в Санкт-Петербурге, специальная премия на МКФ в Стамбуле в 1999 году.

Ника, 1999 год
Победитель (2): Лучший фильм; Лучший режиссер (Алексей Балабанов)
Номинации (5): Лучшая мужская роль (Сергей Маковецкий); Лучшая операторская работа (Сергей Астахов); Лучшая работа художника по костюмам; Лучший звук; Лучшая работа художника-постановщика

Европейская киноакадемия, 1998 год
Номинации (1): Лучшая женская роль (Динара Друкарова)

Кинотавр, 1998 год
Номинации (1): Главный приз

Знаете ли вы, что:
• Съёмки фильма проходили в Санкт-Петербурге, Выборге и Ярославле.

Из книги «3500 кинорецензий»:
Экзистенциальная ретро-притча (9/10)

Этот фильм вместе с "Братом" и новеллой "Трофим" из киноальманаха "Прибытие поезда" образует своеобразную трилогию российского режиссёра Алексея Балабанова. Проще всего интерпретировать её как жёсткую городскую сагу о пришествии в метрополис некоего человека со стороны, которому голо и неуютно в этом подавляющем душу и смущающем разум гигантском вместилище человеческих пороков и амбиций. Но ведь и две первые работы Балабанова, "Счастливые дни" и "Замок" (пусть и не оригинальные по своему сценарному материалу, а являющиеся вольными экранизациями сочинений Сэмьюэла Беккета и Франца Кафки), тоже были рассказами об отторжении пришлых, которые стремились если не вписаться, то хотя бы прижиться по соседству с безжизненной архитектурой, в странном сообществе других одержимых одиночек, объединяющихся вместе только в тупом противостоянии чужаку.
Можно также заметить в лентах трилогии, казалось бы, не лишённый укора намёк на равнодушие людей кинематографа к простому человеку ("Трофим"), проявление ими внезапной неадекватной агрессии по отношению к вполне понятному любопытству зеваки ("Брат") и вообще разлагающее влияние кино (и его предшественницы – фотографии) на сознание и чувства обывателей, в которых пробуждаются, более того – намеренно провоцируются самые низменные инстинкты, граничащие с патологией ("Про уродов и людей"). Сознательно навязчивый образ отходящего после заправки паровоза под окнами дома Радловых в картине "Про уродов и людей" даже легко принять за язвительный укол автора в адрес коллективного (включая и себя самого) произведения "Прибытие поезда", которое было снято в честь 100-летия кино.
Получилась некая саркастичная вещица под условным названием "Убытие поезда", тем более что Петербург как раз и стал в мае 1896 года первым местом в России, откуда потом распространилась по стране "кинематографическая зараза". Вместо блага для цивилизации и упрочения высокоморальных задач искусства по воспитанию людей этот самый кинематограф, как выяснялось, несёт только зло и разврат, "контрреволюцию и похабщину" (выражаясь словами Ленина, который, как известно, был за то, чтобы поставить кино, "важнейшее из искусств", на службу более целесообразного, всеохватного и далёко простирающегося по задачам социально-политического и идеологического воздействия на "оболваниваемые массы").
Но даже забыв о социалистической нравственности (как будто вопросы морали вообще могут иметь классовую подоплёку!) и вульгарно-социологическом ленинском принципе "двух культур в каждой культуре", нетрудно увидеть в фильме "Про уродов и людей", по примеру его горячих поклонников из среды эстетов и всех неортодоксально ориентированных, в том числе – в сфере секса (а зачастую эстетство и порок – две вещи исключительно "совместные"!), некий изобретательный пастиш на темы раннего синематографа. Тогда он ещё не вышел из рамок балагана, пикантного зрелища вроде передвижного шоу уродов, разнообразных кунсткамер и прочих низкосортных аттракционов, как, например, демонстрации сомнамбулы в немом экспрессионистском шедевре "Кабинет доктора Калигари" Роберта Вине. Кстати, по продуманной изобразительной стилистике и по авторскому посылу сочувствия ко всем так называемым уродам, которые, на самом-то деле, человечнее и привлекательнее многих людей, эту работу Алексея Балабанова следует сопоставлять и с "Человеком-слоном" Дэвида Линча, и с "Женщиной-обезьяной" Марко Феррери, и, разумеется, с давними "Уродами" Тода Браунинга, настоящим кладезем для всех кинематографистов, склонных возвеличивать красоту уродства.
Вовремя явившийся синематограф поистине оказался настоящим подарком для любителей скабрёзных открыток и поклонников всевозможных отклонений физического, психического и сексуального плана, оживляя "застывшие картинки", а с другой стороны – придавая лицезрению пороков и ущербности в каком-нибудь заезжем цирке черты документирующей достоверности и своеобразной экранной магии одновременно. Одно дело – урод или объект садомазохистско-порнографического действа у тебя перед глазами: в этом прямом наблюдении есть всё-таки немало постыдного и грязного. Совсем иной коленкор – когда это представлено на экране и обрело новые, ранее неведомые завораживающие свойства. Так что в итоге сам инициатор всего подобного безобразия, некий Иоган, видимо, немец, приехавший в Россию, с восхищением смотрит в кинотеатре знакомую ему наизусть сцену наказания розгами голой девушки, а целая толпа будто бы невинных девиц с истошным рёвом поклонения преследует молодого фотографа Путилова, который некогда брезгливо заснял допотопным киноаппаратом происходящее, теперь же почивает на лаврах внезапной кинематографической славы.
Однако нельзя рассматривать "Про уродов и людей" лишь тематически, скользя по поверхности сюжета и реагируя (в меру своей внутренней испорченности или внешнего ханжества) якобы на творящееся в кадре непотребство, из-за чего эту ленту поспешили назвать и скандальной, и провокационной. Она, в общем-то, не "про это", точно так же, как и "Брат" – отнюдь не про киллера, который раньше был на какой-то войне, а "Трофим" – не про "убивца", раскаявшегося в содеянном. Учитывая издевательское название "Наказание за преступление", которое было присвоено вышеупомянутому эпизоду удовлетворения подавленных комплексов, Балабанов не склонен по-достоевски мучиться вопросами вины и возмездия, добра и зла, Бога и Дьявола. И совсем не потому, что сам аморален, циничен и богохулен, а просто понимает, что одно не существует без другого, словно два сиамских близнеца, которые символизируют извечный дуализм всего сущего: пока один из певчески одарённых мальчиков спивается, другой испытывает возвышенные чувства к Лизе, ставшей лишь номинальной женой Иогана.
Между прочим, картина "Про уродов и людей" буквально набита не только язвительными киноцитатами (от проездов, эпилептических припадков и равнодушных выстрелов в упор, как в германовском "Лапшине", до символичного расплёскивания чего-то молочного, как у Тарковского), но и переосмысленными аллюзиями на Достоевского. Тут и имена (Лиза – неоднократно встречающаяся у писателя героиня чаще лёгкого поведения или же содержательница дома терпимости, Груня – как вариант Грушеньки, Иоган – будто Иван Карамазов, слепая и несчастная Екатерина Кирилловна может вдруг вызвать в памяти Катерину Ивановну, а каверзный подонок Виктор Иванович в колоритном исполнении Виктора Сухорукова почему-то представляется… совершенно опустившимся Порфирием Петровичем и Свидригайловым в одном лице). Здесь и порочно-убийственный воздух Петербурга, где уже не бывает "белых ночей", а тяжело висит над головой агрессивно-депрессивное по цвету, мрачно-безысходное небо Северной Пальмиры, которая кажется настоящим Адом. Разве случайно и то, что примерно в точке "золотого сечения" фильма Лиза, стоя рядом с Иоганом у окна концертного зала замечает, глядя на тягостный городской пейзаж перед собой: "Ненавижу этот город". А позже она же повторит: "Ненавижу этот мёртвый город".
Далеко не первое и, конечно, не последнее признание в нелюбви к холодному и угнетающему Петербургу можно было почувствовать ещё в "Счастливых днях", первой работе "вынужденного петербуржца" Алексея Балабанова. Хотя особенно явственно и чуть ли не апокалиптически это было выражено в "Трофиме", когда герой, сравнительно молодой мужик из деревни, совершив убийство, попал в Петербург начала ХХ века – словно спустился в Ад, который оказался для него пострашнее библейского, а в итоге был арестован в борделе.
Чужестранец Иоган неведомо откуда, как и зачем тоже явился в Петербург на сломе прежних столетий (по загадочной оговорке самого режиссёра, "все уехали раньше, а он приехал" – будто бы в царство не живых, а мёртвых). Кстати, повторяющийся торжественно-скорбный проплыв на судне неожиданно перекликается со сценами и из "Смерти в Венеции", и из ленты "А теперь не смотри" с поддавшейся тлену венецианской натурой. По сути, Иоган – это третья эманация, более очищенная от земных реалий, одного и того же образа, который столь волновал Алексея Балабанова во второй половине 90-х годов ХХ века, то есть в канун нового тысячелетия. Трофим-Данила-Иоган (двое крайних из них сыграны Сергеем Маковецким) – этот триединый герой всё сильнее деперсонифицировался, как бы переходя от Отца – к Сыну, а потом – к Святому Духу.
Он в большей степени превратился уже в некую функцию, стал своеобразным необходимым условием (в математике – леммой), вспомогательным утверждением в цепи логических умозаключений для доказательства определённой теоремы. Интересно, что дилемма, приобретшая со временем переносный смысл (необходимость выбора из двух обычно нежелательных возможностей), изначально предполагает двойной посыл в суждениях – условный и разделительный, причём во втором случае вероятностны уже не два, а несколько предположений. Вот и условная трилогия "Трофим"-"Брат"-"Про уродов и людей" представляет собой такое же разделительное суждение в трёх вариантах, которое нужно для того, чтобы доказать теорему о внеположной силе, посланцем которой становится каждый из главных персонажей.
Знаменательно, что не всегда можно объяснить с житейской, бытовой, человеческой точки зрения те вроде бы мелкие нестыковки, неточности, несуразности в биографии и поведении всех трёх героев, которые никак нельзя списать на счёт невнимательного автора, напротив, известного в качестве дотошного, а порой и чересчур въедливого постановщика. Трофима, Данилу и Иогана даже нетрудно принять, согласно нынешней моде, в качестве запрограммированных существ, своего рода биороботов или зомби, которые автоматически выполняют кем-то заложенную в них программу, однако порой дают сбои, характерные для многих машин. Или же эти создания просто выходят из-под контроля породившего их учёного, очередного Виктора Франкенштейна – кстати, не вызывает ли по ассоциации финал "Про уродов и людей" с куда-то уплывающим вдаль на льдине Иоганом запоздалую попытку персонажа Мэри Шелли найти и уничтожить сбежавшего монстра где-то в Арктике, то есть ещё севернее, чем балабановский Петербург?!
В Иогане также можно углядеть замашки булгаковского Воланда, который, вместо сеанса чёрной магии в Москве, закончившегося бегством догола раздетых граждан, устроил в Петербурге фото-кинематографическую эксгибиционистскую и вуайеристскую феерию, результатом чего стали несколько трупов и изломанных судеб людей и уродов, включая, впрочем, самого "Крестителя", который лишился, как головы, своего любимого детища. И будто обращённым Христом оказывается по случаю и невпопад Путилов, скромный молодой фотограф, которого сегодня превознесла толпа, а завтра она же будет кричать: "Распни его!".
Потому что человек и даже Сын Божий – не более чем игрушка в руках людского сообщества, которое лишь мнит себя таковым, но действует по принципу коллективного бессознательного. И посланный в этот мир (как его ни назови – Ангелом Света или Ангелом Тьмы) сам неизбежно становится жертвой зла, которое вовсе не привнесено с искушающей целью извне, а напротив, гнездится в глубинах подсознания всех людей и уродов, неотличимых друг от друга, намертво связанных до скончанья веков.
Как и в "Теореме" Пьера Паоло Пазолини, где некий загадочный Гость якобы совращал всех членов буржуазного семейства и их служанку, а потом исчезал неожиданно и безвозвратно, но не имело принципиального значения, кто он – представитель дьявольских сил или Божьего Промысла, так и в трёх работах Алексея Балабанова (очевиднее всего – в картине "Про уродов и людей") важнее прочего именно взаимодействие самой реальности с этим неведомым Духом, нежели его подлинное происхождение и теологический статус. Это мы проверяемся и испытываемся, а не Он нами оценивается и характеризуется. Это мы глядимся в зеркало, которое Он нам подставляет, и тут же поспешно кричим, что оно – кривое, хотя сами кривы по своим рожам.
Вот и кинематограф, будучи техническим изобретением, которое даже можно сравнивать с франкенштейновским монструозным Созданием, само по себе нейтрально и внеморально – а безнравственным или зовущим к идеальному и вечному делают его только люди, и никто иной! Кино – как Святой Дух, ниспосланный в качестве голубя Деве Марии ради непорочного зачатия. Как ни покажется оскорбительным сие сопоставление, но в фильме Балабанова содержится соответствующее замечание, кем-то воспринятое в качестве откровенного стёба. После запечатления киноаппаратом сцены избиения (если хотите – стебания) розгами голой Лизы возникает титр: "Так Лиза стала женщиной в первый раз", что позже отзовётся внешне действительно иронически после происшедшего за кадром любовного акта между Лизой и одним из сиамским близнецов: "Так Лиза стала женщиной во второй раз". Но для Иогана, который одержим, помимо садомазохистских комплексов, истинной любовью к фотографии и синематографу, а также платонически влюблён в Лизу, формой её посвящения в женщину не может быть что-то иное, кроме как обряд заснятия (по-своему священный) обнажённой и стегаемой Лизы на плёнку.
Кино нисходит с небес – но потом извращается, становясь предметом купли-продажи со стороны таких грязных прилипал, как Виктор Иванович (чем не Иуда?!), или же средством амбициозных замыслов Путилова, рвущегося в "новые мессии". И кино перестаёт быть кино, как только оказывается достоянием изнывающей от разнообразных пороков толпы. Тогда оно сразу превращается в порнографию духа – независимо от откровенности показанного на экране. Порнографично не само изображение, а наш взгляд на демонстрируемое. Как неожиданно точно заметил кто-то из американских критиков по поводу фильма "Прелестный ребёнок" Луи Маля (между прочим, тоже о фотографе, который в самом начале XX века оказался в новоорлеанском борделе и влюбился в двенадцатилетнюю дочь проститутки), его восприятие и понимание обратно пропорционально уровню испорченности публики.
1999

Если вам понравился этот фильм, не пропустите:
Груз 200 / (2007)
Морфий / (2008)
Уродцы / Freaks, (1932)
Человек-слон / The Elephant Man, (1980)
Счастливые дни / (1991)
Кочегар / (2010)

  • Загрузить программу для скачивания торрентов
  • Что такое magnet-ссылка

  • Поиск торрент раздач, пожалуйста подождите!



    0 комментариев

    Добавление комментария

    • Введите слова